Смерч в Ростовском кремле (Из воспоминаний Л.П. Толпыгиной)

Предлагаем вашему вниманию отрывок из воспоминаний Лидии Петровны Толпыгиной (1923 – 2013). Запись сделана 5 августа 2011 г. на цифровой диктофон. Рассказ Лидии Петровны, приведенный здесь  без редакторского вмешательства, воссоздает яркую, эмоциональную картину происходящего, являясь, по сути, уникальным свидетельством очевидца.

А в смерч я работала как. Директором была Соловьева Анна Александровна. Уходит в отпуск, уезжает в Борисоглеб – у нее было любимое место отдыха. Раньше она там работала директором пионерского лагеря, так это у нее все осталось в памяти, и она уехала.

Конец дня. Зачем-то я спустилась в канцелярию. Что-то загудело, затрещало, какой-то такой неимоверный гул, такой неестественный, я никогда в жизни такого не слыхала. Я в окно-то взглянула – вот где у вас там теперь милиция или кто, в угловой-то  – тут сидела бухгалтер, а тут вот Ольга Михайловна, а тут поперек стоял еще стол. Я присела на этот стол… Господи! Я говорю: «Ольга Михайловна, ты посмотри, что делается! Посмотри-ка, над Успенским-то собором как галок таскает!». А это были не галки, это были доски и железо. А уж я с перепугу, что вокруг этих пяти куполов всё гудит, всё падает! Теперь вот это вот окно, все-таки оно не целиковое было, сейчас оно вроде бы тоже не целиковое, с поперечинками, каждая поперечинка надулась, стекло – пук! И Зое Константиновне на все документы стекла. Мы отскочили от окна. А я говорю: а что там делается? А почему? Директор уехала в отпуск, меня назначили исполнять обязанности директора. А я спустилась с третьего этажа, там было двое посетителей. Думаю, а что там, интересно, у нас делается, если тут стекла летят. Вот даже не поверишь: вот стекло вот так вот надувается: пук – и нету. Вот какая сила была.

Я – наверх. В основном пострадал северо-западная часть. А в угловой комнате северо-западной части у нас была выставка фарфора, не то, что выставка, а так – решили показать фарфор. Русского производства. Стоял в витринах. Там, значит, раньше как, я не знаю, что теперь там делается – как вот пройдешь первые два зала, угловая комнатка тоже там на третьем этаже маленькая, а потом проходишь – там еще проходная, и эта вот угловая северо-западная комната. Я туда. А там, значит, с угла стояла печь из хорошего изразца голландка. Топили ее вот из проходного зала, и к этой печи была приставлена витрина с красивым, хорошим, дорогим фарфором. Я прихожу – все на полу. Вот которая тут вот почти посредине стояла витрина, спинка к спинке, они стояли – а эта валяется. Было побито.

Побито было порядочно, но я не дала ничего списывать. Ничего не дала, прямо чуть дело до драки не дошло. Я все собрала, потом как было время, я разбирала. Я не знаю, вот одно время еще показывали, как же называют: вот такой высоты блюдо, вроде кружечка, заполнялась кипятком, а внутри этой кружечки чай, чтобы он не стыл. До чего мне было жалко вот этот прибор! Он так разбился. Потом какая-то была выставка, я гляжу: здравствуйте! Цел, жив. Я его склеила, списывалась с историческим музеем, они мне прислали рецепт, как сделать этот клей, и, в общем, почти весь фарфор я склеила, который побился. Ну, не все там побилось. И я встретила вот этот вот прибор, как будто я родственника увидела! Мне было приятно, что я вот сумела его сохранить. Ну, это уж было порядочно, когда его выставляли. Сделала так, что почти швов не видно, лепила.

Гляжу в окно: ковер тащат! Были западные ворота – и восточные ворота. Сейчас заделаны западные. Ковер потащили! Потом лошадь бьется, а лошадь ногу сломали, потом этой лошади там же расстреляли, убили, вернее, не знаю, я не глядела. Я, значит, Катя Перелогова такая работала: «Катя, беги, отнимай, кричи, отними этот ковер!». Катя – а она бывшая рольмовская, ууу! Приносит, тащит.

В это время, значит, родной брат нашей директорши – он работал в автохозяйстве – сел на машину и поехал за ней. Он ее привез. В это время, значит, что мы организовали до ее приезда? Сбор железа с крыши. Нам прислали воинское какое-то подразделение, везде стояли патрули, никого не выпускали и не впускали, да еще там были торговские склады везде: и под Красной, и под церковью Спаса на Торгу, в церкви Одигитрии был кинопрокат и винный склад. Теперь, Дом на погребах – внизу там, значит, тоже все склады были. Вот теперь по восточной стене сюда, где архив или где что, внизу – там были тоже, там все были склады. Так что и продукты надо было хранить, и музей-то чтобы не растаскивали.

И две посетительницы еще там у меня были. Одна после больницы, ее обрили наголо, и у нее был парик, и его удуло. «Мне верните парик! Я за него деньги платила!». Она за мной ходила, наверно, полчаса, чтобы я ей вернула парик.

Дальше. У Зои Константиновны, бухгалтера, улетела кассовая книга. Я говорила: «Ну и что – сначала то – ну что кассовая книга-то, восстановишь». «Я по кассовой книге все восстановлю, остальное не страшно. Мне нужна кассовая книга». Искали, искали. Потом пускали за малую стену, где сад был митрополичий – и там у кого-то в огороде нашли ее, грязную кассовую книгу! Принесли. Зоя чуть не на коленях благодарила эту женщину, которая у себя в грядах в картошке нашла.

Ну, купола с Успенского собора чуть не до Городского острова улетали. Вот сила какая была! Оставался один каркас, каркас выдержал. А каркас-то демидовский. А потом уже Владимир Сергеевич [Баниге] часть каркаса заменил новым, а на этой части - бегущий соболь! Он ставил штамп, Демидов – ставил штамп, демидовский свой, бегущий соболь, красивое животное, вытянутое. Весь этот вот приблизительно вот такого размера штамп. Он мне говорит: «Лидия Петровна, приходи посмотри, что я  тебе покажу!». Илья [Алексеевич Морозов] должен был взять его в экспозицию, но я так сейчас уже и не помню, где.

Запись и публикация О.О. Непоспехова и А.А. Шелеховой

Из воспоминаний Лидии Петровны Толпыгиной: Родительский дом

"Ростовский краевед" начинает публикацию воспоминаний Л.П. Толпыгиной (1923 - 2013) - сотрудницы Ростовского музея в 1947 - 1963 гг. Этот пост - фрагмент расшифрованной аудиозаписи, сделанной 5 августа 2011 г. Работа над расшифровкой продолжается, и, рано или поздно, мы надеемся подготовить текст воспоминаний к полноценной научной публикации.

Вот этот дом принадлежал моему деду. Дед торговал. На этом месте стоял такой же двухэтажный дом, было у папы три сестры на выданье. А ведь как раньше – уже думали, девиц надо замуж выдавать. И вот наверху такая же комната, там жили парни, ну, братья папины. Они освободили эту комнату и пустили офицеров.

В конце Фрунзе была артиллерийская бригада. Значит, часть была около Спасо-Яковлевского монастыря, потом перевели к центру города, где пожарная команда, вот на этом месте была. Они там и парады устраивали, и всё, и всё. А часть основная была вот в конце Предтеченской – Фрунзе. И дедушка и пустил двух офицеров. А какие-то приревновали, что ли, взяли – а тут парадное было вот у них крылечко, парадное. Взяли да подожгли. Всё сгорело начисто!

Ну, дед, конечно, что? Дед откупал землю, строил доходные дома небольшие – и вот здесь было - по Фрунзе - два дома. На пересечении Ленинской и Московской была Рождественская улица. Там на углу, где сейчас общежитие техникума – да папа и общежитие-то строил – значит, там была церковь, Рождества Богородицы на Горушке. И вот вся эта левая половина к озеру – дед откупил.

Мне говорила Елена Ильинична Крестьянинова: «А Ваш дед-то был богатый!». А я говорю: «Да, богатый он был». Только он в этот класс капитализма попал поздненько. Конечно, он бы со своим умом, со своей прозорливостью… Потому что там, на Рождественской, вместо трехоконных домиков – были очень красивые домики с резными наличниками. Их сдавал он семьям – там уже водопровод подвели, эти вот там большой дом Кайдаловых. И там дед-то тоже хотел построить большой пятиэтажный дом, в найм - сдавать квартиры, которые тоже ему приносили доход.

А так он торговал. Вот во дворе больших два амбара, где он хранил товар. Провели железную дорогу с Рыбинска, оттуда можно было брать всё, всю бакалею в долг, между прочим, по железной дороге, а тут дед нанимал - то в магазин, а то в этот склад. Ну, в общем, дед-то, конечно, был умный, умел организовать дело. Вот после пожара он построил такой же дом. А потом Февральская революция, а потом Гражданская война, а потом революция, «кто был ничем – тот станет всем». Ну, Ленин разрешил НЭП – Сталин прикрыл.

Дед был нэпман, очень расстраивался, что он нэпман. Лишили его права голоса! А я вот сейчас не хожу голосовать. Не хожу принципиально, потому что ко мне никто не придет и не скажет. А вот мы - как мы раньше, дураки, бегали – вот такие будут кандидаты, вот они то-то то-то , вот они… А приглашения посылают. Так вот другой раз про деда вспомнишь, думаешь – да тьфу на это право голоса, что его лишили. Принцип! Он был член городского присяжного суда, дед-то. Это уже что-то значит. Он не купец был. Он мог бы быть. Но у него много детей, надо было вкладывать другие деньги, а даже третья гильдия сколько стоила денег.

Остались мы в этом доме, папа по окончании гимназии уехал в Петроград, поступил в Политех, а через полтора года сюда пришло извещение, что он должен пойти  в армию служить, защищать Советскую власть. Он поехал в Иваново, поскольку он уже  имел какие-то знания за эти полтора года в институте Политехническом, его взяли в артиллерийскую бригаду. А бригаду организовывал Говоров, будущий маршал артиллерии. У Говорова возничим работал его младший брат. Тут историй много.

Их послали в Сибирь. Они не застали расстрела царской семьи где-то дней пять. Приехали – уже всё. Папа ходил, смотрел и подвал, и этот сад, и дрова, недоколотые Николаем Вторым. Еще была охрана, и ему сказали, рассказали охранники, что, мол, он просил – ребята, оставьте меня и мою семью, мы уедем, я ни на что не претендую. А в это время с Востока Колчак шел, чтобы их освободить. Ну, в общем, их… Я не верю, например, вот во что – что Ленин подписал расстрел. Я не верю. Это, наверно, не там. Всякие те, кто дорвался до власти - и решали.

Потом эту часть послали на юг. Эту бригаду, называлась она уже потом 51 Перекопская дивизия. Краснознаменная. Они вот шли, на лошадях тащили пушки, а в это время в Севастополе и в других портах уже грузились белые, и получилось так, как у Шолохова. Брат против брата. Ну, в общем, короче говоря, потом эту воинскую часть распределили в Одессе, а там мама курсантка была, а там они познакомились, а там они поженились.

А семья-то была в основе-то немецкая. Дедушка мой Кондрат Иваныч Гушер, это Бавария. Это Екатерина Вторая когда разделила часть земли между садоводами, чтобы развести сады, виноградники, и шампанское лилось рекой – и наделило их землей. Но дедушка жил – получил там какой-то богатый бюргер, сейчас забыла фамилию, дедушка работал у него садоводом. Неплохо дедушка жил, покупал землю для детей, строил хаты. Потом все рухнуло. Папа ходил в Одессе на Привоз, покупал дрова. А ему дали на Пироговской улице, это рядом с Московским вокзалом в Одессе, там немножечко отступя, если пройти направо – госпиталь имени Пирогова и сейчас он существует, там музей, кстати, есть, ну и вот - шесть комнат ему дали. А они жили в кухне, дедушка жил в 60 километрах от Одессы, запряжет лошадок и вот привезет им всякой еды. Маме вроде было стыдно, потому что они говорили (они уже обукраинились за этот период со времен Екатерины Второй), родня там говорила маме: «Куда ты выходишь замуж за кацапа»? Ну, в общем, она так возгордилась - и взяли, ушел папа в отставку, и они приехали в Ростов. Папа немножко с дедом поторговал, потом ходил на биржу, искал себе работу, иногда на один день. Одна железная дорога ему осталась должна уйму денег. Не платили денег, не было, они чистили там…

Ну, в общем, потом, когда деда стали из этого дома выгонять, приходил один выдвиженец с фабрики «Рольма», в красных галифе. Я была маленькая – носом доставала до края стола. Он приходил, красное галифе, тут вот все обшито кожей – кожаная куртка, кожаная кепка. А тут висел наган – какой, не помню, не знаю, в деревянной кобуре. Он его расстегивал и на стол в кухне, там вот общая кухня была у бабушки. Бабушка бежала. Да, когда деда, у деда все отобрали – магазин и прочее – он при доме – вот Елена-то Ильинична нашла, в какой газете – что «мещанин Толпыгин Алексей Михайлович просит при собственном доме открыть бакалейную лавочку без распития спиртных напитков». Вот она мне это на память прочитала. И там была-то вот бакалея – между окнами, значит, первыми от ворот, была дверь и еще лестница. Ну и, в общем, бабушка туда тю-тю-тю-тю, стопочки, этот, как называли, мерзавчик – как их там –  маленькие-то эти графинчики, закуски. Он напьется, наестся, а потом говорит: «Ну, когда освободите?».

Сначала велел весь верх освободить. Потом дедушку выгнал. Они жили около Спасо-Яковлевского монастыря, дом этот до сих пор цел стоит. Как раз напротив правой части, если смотреть на озеро, дом стоит у Спасо-Яковлевского монастыря, напротив правой части монастыря, через дорогу. Потом, правда, папа его отхлопотал. Вот здесь у него было два маленьких дома в три окна. Большие, вообще-то, домики были. Там бы жили НКВД-шники. Потом, когда стали освобождать барские дома, квартиры – они переехали. Потом папа отхлопотал ему дом, и дедушка сюда переехал. А сыновья-то разбежались: кто в Москву, кто в Ленинград. Дядя Коля - самый старший в Рыбинск. А мы остаемся тут. Папа – защитник Советской власти. Поэтому нас не выгнали. Вот мы так тут и живем. Меня сюда привезли в полтора года, тут я и выросла.